Не люблю я ноябрь. Ничего не могу с собой поделать. Стоит выйти на улицу — сразу налетает какая-то дурацкая беспричинная тоска. Хочется с кем-нибудь поспорить, кому-нибудь не уступить, во что-нибудь вмешаться. То ли виноват переход на зимнее время, то ли ещё что — но весь месяц упорно видится мне в исключительно чёрных тонах.
И сразу вспоминается эта жуткая сцена...
За более чем столетнюю историю кино было снято немало жестоких, страшных и просто неприятных сцен. Я, кстати, до сих пор отворачиваюсь, когда в очередном сериале или фильме про врачей очень натуралистично показывают какую-нибудь операцию или иную изуверскую процедуру. Но это всё цветочки. Самая страшная сцена за всю историю мирового кинематографа не содержит ничего подобного. Там нет ни крови, ни жутких монстров, ни резких звуков, ни тревожной музыки...
Там есть ночь. Есть закрытый рынок. И по рынку идёт пьяный предводитель старгородского дворянства Киса Воробьянинов. В руке у него корзина с сушками, и сушки эти он равномерно разбрасывает вокруг себя, воображая себя библейским сеятелем.
Никогда не смогу я досмотреть эту сцену до конца. Только недавно вечно молодой Миронов своим вечно неунывающим голосом пел про белый парус, а тут вдруг эта чернота и эта непроглядная тоска... Ты понимаешь, что на твоих глазах происходит что-то непоправимое, но ты ничего не можешь сделать. Именно в этот момент становится понятно, что нет на свете никаких сокровищ, никакого Рио и никаких белых штанов. И дворянства — нет и не будет.
Самое поразительное, что эпизод этот наверняка появился абсолютно случайно, когда уставшие Ильф и Петров мучались, разрываясь между желанием отправиться, наконец, спать, и чувством долга, которое велело им закончить очередную главу. Они оставили своего героя подле дверей ресторана «Прага» и решительно не знали, что с ним делать дальше. Они снова поставили на плиту чайник, достали пакет сушек... И тут одного из них озарило.
А давай он купит корзину сушек, и... и... да пусть он их просто разбросает!
Скорее всего, это было совсем не так. Но мне почему-то кажется, что писался этот эпизод именно в ноябре.
И сразу вспоминается эта жуткая сцена...
За более чем столетнюю историю кино было снято немало жестоких, страшных и просто неприятных сцен. Я, кстати, до сих пор отворачиваюсь, когда в очередном сериале или фильме про врачей очень натуралистично показывают какую-нибудь операцию или иную изуверскую процедуру. Но это всё цветочки. Самая страшная сцена за всю историю мирового кинематографа не содержит ничего подобного. Там нет ни крови, ни жутких монстров, ни резких звуков, ни тревожной музыки...
Там есть ночь. Есть закрытый рынок. И по рынку идёт пьяный предводитель старгородского дворянства Киса Воробьянинов. В руке у него корзина с сушками, и сушки эти он равномерно разбрасывает вокруг себя, воображая себя библейским сеятелем.
Никогда не смогу я досмотреть эту сцену до конца. Только недавно вечно молодой Миронов своим вечно неунывающим голосом пел про белый парус, а тут вдруг эта чернота и эта непроглядная тоска... Ты понимаешь, что на твоих глазах происходит что-то непоправимое, но ты ничего не можешь сделать. Именно в этот момент становится понятно, что нет на свете никаких сокровищ, никакого Рио и никаких белых штанов. И дворянства — нет и не будет.
Самое поразительное, что эпизод этот наверняка появился абсолютно случайно, когда уставшие Ильф и Петров мучались, разрываясь между желанием отправиться, наконец, спать, и чувством долга, которое велело им закончить очередную главу. Они оставили своего героя подле дверей ресторана «Прага» и решительно не знали, что с ним делать дальше. Они снова поставили на плиту чайник, достали пакет сушек... И тут одного из них озарило.
А давай он купит корзину сушек, и... и... да пусть он их просто разбросает!
Скорее всего, это было совсем не так. Но мне почему-то кажется, что писался этот эпизод именно в ноябре.
Вызвать на дуэль

